Огонь - рассказ

Автомат предназначается для поражения живой силы противника огнем, штыком, и прикладом.

Из устава



Дверь захлопывается, чуть не прищемив мне вымя. Нет, я не опоздал, я просто передумал садиться в этот поезд. В кабине машиниста, за ветровым стеклом я увидел табличку с номером «одиннадцать». Не люблю я это число. И двенадцать тоже не люблю. Вот тринадцать или, скажем, двадцать один – другое дело. Или было б хоть что-то нейтральное…

Я – не псих и даже не суеверен. Я отлично понимаю, что вера в приметы – это нечто вроде самогипноза. Столкнулся со счастливой – от радости силы удвоились. С паршивой – наоборот. Я мог бы вообще ни во что не верить. Но тогда бы никогда не знал, чего ждать в следующий момент. Лучше уж иметь хоть какую-то систему. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что вся эта система существует только в моем сознании, но я преспокойно пользуюсь ей, как люди пользуются четвертым измерением или мнимыми числами, которые потому и называются мнимыми, что их в природе не существует.

Очередной поезд заставляет себя ждать. Что поделаешь, время – вечернее. Так что прийдется постоять Стою, жду. Настроение, честно говоря, не из лучших. И вовсе не от ожидания. Просто до пересадки я ехал с одним из преподавателей школы-студии авторской песни (нашего брата там натаскивают на вокал и аккомпанемент), и перед самой Таганской он поинтересовался, где я работаю и чем собираюсь заниматься в будущем. Я не успел ответить. И хорошо, что не успел. Что я мог сказать? Что ничем (кроме, конечно, песен) заниматься не собираюсь, живу по принципу: «Будь, что будет!» и готовлюсь со временем умереть под забором? Я еще в школе понял, что кончу жизнь на помойке, да на свою беду не сделал должных выводов. Мне бы взять, да смириться с тем, что из меня выйдет Челкаш, а я, как дурак, пытался стать Гаврилой. Надо было идти на риск, а я боялся проиграть. Потому и тянул кота за хвост. Не хотел рисковать, не хотел жить сегодняшним днем. Но и жить завтрашним я просто не мог и потому мотался из стороны в сторону – от рассудка к безумию и обратно. Нет ничего хуже непоследовательности. Вместо того, чтобы стать вором, аферистом или просто бичом, я периодически пытался сделать себя нормальным, уважаемым человеком с размеренной жизнью и хорошей зарплатой. Но это с самого начала было величайшей глупостью, потому что все равно ничерта не вышло, и сейчас, когда мне на вопрос: «Кто вы по специальности?» – приходится отвечать: «Математик», – я чувствую себя человеком, который по специальности – сын лейтенанта Шмидта.

Подъехавший поезд отвлекает меня от этих мыслей. Я вхожу в вагон и вижу кучу свободных мест. Это – очень кстати, потому что я нагружен как верблюд. На плече у меня – гитара, да не просто гитара, а джазовая, питерского производства, самая тяжелая из всех, какие я только видел – настоящий ручной пулемет. Через плечо – сумка, а в руке – еще одна – хозяйственная, с тушенкой. Купил по случаю четыре банки, теперь везу домой. В каждой банке – по полкило. Не считая тары. С таким грузом лучше ехать сидя...

Поезд трогается. Кто-то из соседей, наверное, косится на мои патлы. Я уже не замечаю. Привык. Если б дело было только в патлах. Мне, похоже, вообще на этой земле нет места. Ну, ладно, если такие люди, как я, вредны для общества, то пусть общество избавляется от меня, но зачем оно избавляется от моего таланта? Бездарности орут со всех сторон. А я… Куда не ткнись – стена. Как ни банально, все решают знакомства и деньги.

Поезд останавливается. Елки-палки, уже Добрынинская! Мне – на следующей. Снаружи – какая-то возня, шум. Между колонами появляются три молодых личности и с руганью вваливаются в вагон. Все трое – в широченных штанах и с прическами, которые в бытность мою в армии мы называли «уставными». Так тогда на «губе» стригли. Вообще тогда коротко стричься молодежь не любила, и вся шпана носила длинные волосы. Пока после суда их не остригали всерьез и надолго. Стриженных тогда никто не боялся. Все боялись «волосатиков». Чем длиннее волосы, тем, значит, парень – хулиганистее. Самые отчаянные отращивали еще и бороду. Если росла, конечно.

С длинными волосами боролось все старшее поколение. Учеников гнали с уроков в парикмахерскую. Петеушникам мастера грозили, что заставят их прятать волосы под косынку. В «Крокодиле» патлатым посвящали целые страницы. Если в начале тогдашнего фильма подросток появлялся на экране с волосами до плеч, значит, в конце он по заслугам оказывался за решеткой. По радио пели песни про мальчика, который «девочкою стал», потому что «стричься не желал». Молодежь плевать хотела на эти песни, презирала коротко стриженных «маменькиных сынков» и пугала стариков своим видом. Можно было подумать, что к нам в Союз съехались леваки со всей Европы и Латинской Америки. Офицеры в военкоматах просто с ума сходили от злости при виде призывников и фотографий, которые те присылали для военных билетов. Только сатирики и юмористы радовались во всю. Мы своей шерстью обеспечивали им хлеб. Как бараны – овцеводам. Кроме песен про мальчиков-девочек были еще очень популярны рассказы про то, как лет через …дцать постаревшие «волосатики» будут шарахаться от юнцов, стриженных под полубокс, ругая «современную молодежь».

Накаркали, заразы! Интересно, что будет еще лет через десять?

Ребята явно взвинчены. Один из них, ругаясь, сперва что-то показывает другому у себя на руке (похоже, его оцарапала подруга), а потом орет, что подстрижет всех волосатых. Не знаю, как на счет всех, а на меня они могут кинутся. Тем более, что сидят напротив. Принесло их на мою голову! Только б гитару не поломали. Была б какая-нибудь «шихса» или «ивановская», можно было б и применить, а эту – жалко. Если что, я пущу в ход сумку. Двух с половиной килограмм вполне хватит, чтобы проломить одному их них череп. Если у других после этого еще хватит смелости продолжать, то уж против двоих я как-нибудь продержусь.

Неожиданно для себя я вдруг чувствую, что боюсь. Не по морде получить боюсь, а боюсь, что начну бояться получить по морде (экая фраза!). Боюсь испугаться. Чувствую страх перед чувством страха. Чертовщина какая-то. Если человек боится струсить, трус он или нет? Пес его знает.

Один из парнишек косится на мою ногу. Я перестаю покачивать ногой, чтоб не думал, что это я со страху. Но он уже заметил, что я ей двигал. Чорт бы его побрал! Теперь будет думать, что я перестал, чтоб его не раздражать. Хрен редьки не слаще.

Я не знаю, будет драка или нет. Во всяком случае мне она не нужна, я ее начинать не собираюсь. Но если полезут, буду защищаться. Шансы у нас равны. Их – трое, я – один, но им – лет по двадцать, если не по семнадцать-восемнадцать, мне – тридцать. У них руки свободны, у меня, простите за каламбур, между ног стоит гитара, которую надо беречь, зато в левой руке – сумка с консервами, а в правом кармане – «самое портативное оружие Сучьей войны», благо наши паршивые законы еще не запрещают носить с собой гвозди. Но, если шансы равны, значит, победа будет дорогой. Кто бы не победил. К тому же в любой ситуации никто не застрахован от случайностей. Поэтому, кстати, я обычно стараюсь лишний раз не начинать драку, даже когда почти уверен в победе. Так что все зависит от них.

Какое-то время и я, и мои потенциальные противники сидим молча. Внезапно один из них (кажется, тот, что обещал всех подстричь) наклоняется ко мне и говорит: «О! Гитара! Сыграй нам что-нибудь!»

- Ребята, - отвечаю я, - здесь в поезде все равно слышно не будет, я знаю.

- Да будет! – говорит мой визави, прибавляя крепкое слово. – Ты где сходишь?

- На следующей.

- О! И мы – тоже.

Дальше почти да самой станции мы ведем дискуссию. Я ссылаясь на свой опыт, убеждаю их, что гитару в метро не слышно, они утверждают обратное. Наконец, когда поезд уже выезжает из тоннеля, я сдаюсь. «Ну, ладно», - говорю я со вздохом и поднимаюсь с сидения. Я смирился, и, кажется, это отразилось на моем лице. Что я могу сделать? Если ребята хотят драку, они ее получат.

Мы выходим из вагона и идем по переходу. По дороге ребята спрашивают, не хиппарь ли я. Нет, не хиппарь. Я – сам по себе. Общаюсь ли с хиппарями? Приходилось сталкиваться. Но близко не общаюсь. И так далее. В таком духе. «Анархист я», - говорю я, наконец, чтоб яснее сформулировать свое мировоззрение. Один из собеседников протягивает мне руку. «О! – говорит он, - я – хоть и любер, но тоже анархист». Судя по тому, что я не грохнулся с эскалатора, меня уже ничем не прошибешь. Хотя, с другой стороны, почему бы люберам не быть анархистами? В конце концов, любера – это ведь тоже своего рода община.

-Слушай, - говорит мне единоверец, - Ты подстриги чуть-чуть волосы. Ну, под «полубокс» подстригись!

- Меня эта перспектива, однако, не привлекает.

- Какой же я анархист, с короткими волосами?

- Ну, почему? говорит он. – Бывают. Ну, вот, я, например.

- Вообще-то, да, бывают, бывают, - соглашаюсь я, вспомнив, что среди нашей братии есть и солдатики, и панки, и кого только нет. Вот, оказывается, даже любера есть. – Слушай, а ты – в самом деле, анархист?

- Ну, конечно! Посмотри, какие у меня штаны! Анархия!

Штаны у него в самом деле черные, тут не поспоришь. Как, кстати, и у меня. Только на мне – обычные вельветки, а он – в таких шароварах, что запорожец бы позавидовал. Но штаны – штанами, а, похоже, он и в самом деле не шутит, хоть и бухой.

- Тебе куда дальше? – спрашивает он.

- До Беляева.

- Нам – до Академической.

Значит, драки не будет. Иначе бы они увязались за мной. Я слегка успокаиваюсь. Сейчас мне совсем уж расхотелось выяснять с ними отношения. Нехорошо, когда анархист анархиста бьет банками по голове.

Мы уже стоим на платформе, и ребята снова просят сыграть. «Ладно, - говорю я, - давайте, пока поезда нет». Ребята помогают мне снять чехол с гитары. Гитара вызывает всеобщий восторг. Еще бы! Ленинградская*, джазовая, за пятьдесят восемь рублей. Это – до подорожания. Тогда за полсотни рублей можно было купить вполне приличный инструмент. Хотя «Кремона» – куда лучше. Но «Кремону» хрен купишь. Не потому, что дорого – я б банк ограбил, только б купить – просто нет нигде. Нет и все. Дефицит.

Игра на платформе, однако, не получается. Только я успеваю повесить гитару на шею, как подъезжает поезд и мы все вчетвером вваливаемся в вагон. Ну и вид у нас, должно быть!

Эскорт просит сыграть «что-нибудь нашенское».

- Ребят, - говорю я им, - вы уж извините, но я пою только свое. Я ведь сам сочиняю.

Они не возражают. Свое, так свое.

Я зажимаю пальцами струны.

Солнце вечно в пути,

Солнце может идти…

Чорт возьми! Я не сказал им, что это – песня лунатика. Решат, что зэка.

Санитарам его не поймать!..

Басовый ход. Долгое время я делал его неправильно, просек совсем недавно и еще не довел до автоматизма. Боюсь запорот. Но ход получается идеально. Только бы в следующий раз не испортить.

Вот опять видно мне…

Ладно, хрен с ним с названием. Сами разберутся, не маленькие. Не прерывать же песню.Я отключаюсь Нет больше для меня ни люберов, ни хиппарей, ни станций метро, на которых кому-то сходить. Есть только песня, которую надо спеть , как можно, лучше. Ребята слушают. Анархист придвинул ухо к самой гитаре.

Но решетки пруты

и тверды, и толсты,

и на помощь никто не прийдет.

А луна – далека,

а луна – высока,

а луна людям спать не дает…

Я допеваю и делаю финальную сбивку. Анархист поднимает голову.

- Классная песня, - говорит он. – Без б… классная.

Я сам знаю, что без б…, но лишний раз услышать – все равно приятно.

- Сыграй еще! – говорят ребята.

- Что-нибудь такое же, уточняет анархист.

- Счас, ребята, - отвечаю я, - счас, только вспомню, что у меня есть.

«Что бы им еще спеть? – думаю я. – Пожалуй, все-таки «Ветряк». Ничего другого с ходу на ум не приходит. Не обращаться же к Марксу.** Да и нет его с собой.

В «Ветряке « - своя сложность. Там надо брать аккорды на верхних ладах, и я, все еще иной раз сбиваюсь при этом. Ну, да ладно, один чорт, в поезде гитару нихрена не слышно.

Я начинаю петь. Ребята снова наклоняются к гитаре. Я умудряюсь саккомпанировать, ни разу не сбившись. Впрочем, если б и сбился, это было бы почти незаметно. Как-то так получается, то ли частота совпадает, то ли еще что, только, как ни играй, а гитару в поезде не услышишь. Флейту услышишь, а гитару – нет. Хотя, если приложить ухо чуть ли не к струне, как мои слушатели, то можно разобрать. Во всяком случае, ребята остаются довольны. Спрашивают, играю ли я Depeche Mode. Нет, не играю. Выражают желание сыграть сами. Один из них берет у меня гитару и пробует изобразить что-то на басах. Ему, однако, быстро надоедает, и он интересуется, играю ли я частушки. Конечно играю! Что может быть проще? Я снова вешаю гитару на шею и начинаю аккомпанемент. Ребята пытаются попасть в такт, но сбиваются. Тогда я жду, когда они начнут снова, и быстро подстраиваюсь под них. Дальше – проще простого. Уж что-что, а частушки подыграть, тут большого ума не надо. Трио старается во всю. Громкость получается приличная, но, судя по мелодии, им всем медведь на ухо наступил. Или просто не умеют петь. Бывает так – человек прекрасно отличит плохую мелодию от хорошей, а спеть не может. Я сам первое время не лучше пел…

Ребята в третий раз поют про зеленую ограду, когда мы подъезжаем к Академической. Нам пора прощаться, а мы еще, оказывается, незнакомы. Довольно редкий случай. Обычно знакомятся при встрече. Впрочем, лучше поздно, чем никогда.

- Вася, - говорит анархист, суя мне руку.

- Рома, - рекомендуется другой.

Третий называет свое имя почти на ходу. Я едва успеваю представиться, и ребята выскакивают из вагона. На прощанье я салютую им сжатым кулаком, как рот-фронтовец. Поезд трогается. Я зачехляю гитару.

До Беляева еду без приключений. Гитара – мой ручной пулемет мирно стоит у ног, а мои ладони лежат на грифе, как на стволе. На Беляеве я выхожу, повесив свое оружие на плечо. С обычным чехлом такой штуки не сделаешь, но у меня он – брезентовый с ремнем от противогазной сумки. Сам пришивал. Издалека можно подумать, что я в самом деле несу какую-нибудь огнестрельную хреновину. И, кстати, удобно. Хорошая вещь – чехол с ремнем.

Сегодня мне везет. Прохожу мимо автобусной остановки, и тут же подъезжает автобус. Обычно я от метро иду пешком, но если есть возможность сэкономить десять минут… Короче, я вхожу в «салон» и устраиваюсь возле жадней двери.

Но здесь, в автобусе меня снова начинают доставать нерадостные мысли. Я вспоминаю фразу, брошенную Абрамовой по поводу моей песни: «Не тот уровень…» «Не тот – не тот… - думаю я про себя – А у кого «тот»? Ты сама что ли можешь лучше? Да тебе бы эти ребята в два счета морду начистили, не посмотрели б, что ты – баба. Никакой бы «полубокс» тебя не спас.»

Моя остановка. Я плюю со злости и спрыгиваю на тротуар.

________________________________________________________________________________

* Санкт-Петербург тогда назывался Ленинградом (прим. автора).

** Чем больше у автора произведений, тем труднее ему держать их все в своей голове. Поэтому в конце концов ему приходится заводить список своих сочинений (песен, стихов), в который он заглядывает при необходимости. Такое заглядывание именуется в каэспешных кругах «обращением к Марксу» (прим. автора).

Вл. Платоненко

Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...